Летом – санинструктор, зимой – сапер

Февраль 25, 2010 by i16.ru | Filed under 2010, Архив, Общество / Карьера / Хобби.

Что позабыли рассказать в кино

Подлинная война без прикрас в рассказах тех рядовых солдат, кто на собственной шкуре в окопах вынес всю военную тяжесть, горечь утрат, подчас оказывается иной. Они, рядовые воины, не любят вспоминать то время, но тем ценнее их откровения, которые доносят до нас через поколения.

Раннее июльское утро сулило жаркий день. Вокзал станции «Казань» был полупустым. Мне же предстояла поездка в Москву к родным. Подойдя к буфетной стойке, я приметила забавного старика, который в белой старомодной толстовке с гривой седых волос и ленточкой, опоясывающей лоб, напоминал былинного гусляра. Он сидел на буфетной скамейке, опираясь одной рукой на трость, другой прихлебывал кофе из пластикового стакана, весело взирая из-под густых седых бровей на окружающий мир. «Видимо, дачник», – невольно подумала я. Им вечно не спится, с утра пораньше эти бабули и дедули – первые пассажиры электричек. Вскоре подошел и мой, проходящий на Москву поезд. Едва я уложила свой багаж, как послышался стук клюшки, и тот самый дед в соломенной шляпе протиснулся в купе. На верхних полках уже спали челноки, отторговавшие свое на базаре.

– Доброго здоровья, – картинно поприветствовал меня дед. – Попутчики будем.

– Ничего себе соседство, – подумалось мне, – сейчас начнутся жалобы на хвори, ностальгия по СССР.

Багаж старика состоял из холщового вещевого мешка с веревочкой-перетяжкой. Он повесил его на гвоздь. Поезд тронулся.

– Разрешите представиться. Волков Анатолий. По батюшке – Анатоль Дмитрич. Еду за вечным покоем.

– Почему вечный? – не без иронии переспросила я.

– Так ведь годков-то мне сколько? Восемьдесят шестой пошел.

– Вы для своих лет молодцом выглядите, – наигранно подбодрила старика.

– Вот к сестре двоюродной повидаться ездил, ей уж восьмой десяток. А родных у меня более ни души. Живу в Клину – в Доме старости. Зрение, слух садятся, да и ноги подводят. Теперь уж никуда более не поеду.

– А дети?

– Да не было у меня детей. И семьи не было. Я ведь, как тогда писали, сын кулака. В 1930-м году отца моего по наводке его же брата раскулачили и сослали в голубую даль, где он и сгинул без вести. Мы с матерью едва ноги тогда унесли в Москву. Скитались по каким-то подвалам, конюшням бывшим. Было мне тогда 10 лет. Учиться не вышло – как кулацкого сына никуда не брали. Мать купила мне учебники: зубрил их, вникал что к чему и в аккурат 20 июня 1941 года сдал экзамены за 10 классов в вечерней школе.

Выжить на фронте

Тут и настигла меня война. Мне еще 16, и на фронт сразу не взяли. Устроился на завод, но зарплату там не платили: обещали рассчитаться после победы над немцами – только квитанции в руки давали каждый месяц. А жрать-то охота. Вот мать и слегла. А осенью 41-го Москва вся паникой была охвачена: начальство наше заводское куда-то деру дало, а люди простые с голодухи магазины грабить стали. У нас на заводе склад не успели эвакуировать, так его рабочие и разворовали весь. И я, грешный, рулон брезента унес, продал – две недели прожил. Мать мне говорит: «Иди на фронт. Ты комсомолец. Как немцы войдут – тебя обязательно повесят. На фронте, может, уцелеешь». Ну, я мать и послушал, пошел вновь в военкомат, а там спросили: «Есть ли у тебя 10 классов?» Я хотел сказать «да», а сзади пожилой такой (видать, писарем у них) шепчет мне на ухо: «Смотри, если есть 10 классов, на офицера учиться пойдешь, на курсы, а их первыми в атаке выбивают». Я обманул – «нет», говорю. Так я попал в санинструкторы, потом оказался на фронте.

Простили ранение

Первую смерть встретил без участия немецких солдат. «Смерш» проводил обыск наших вещмешков: у соседа, парня из деревни, нашли немецкую листовку. Немцы их пачками на наши окопы бросали. Тот ее для самокрутки поднял, а ему – статью за измену Родине, и тут же у нас на глазах – расстрел.

Вскоре уже меня чуть не расстреляли. Получил осколочное ранение в кисть, а его в медсанбате по ошибке приняли за самострел, а тогда много таких людей было. Их «голосующими» называли. Высунет руку из окопа и «голосует», чтобы немец ему руку прострелил. И орет потом, как положено: «Санинструктор!» У меня даже пачка бланков была: каждому, кто подозрительно легко ранен, я давал справку, что это не самострел, а раненый не «голосовал». Без такой справки его сразу в расход отправляли. А я не всем справки давал. В ком сомневался – не давал! Вот и меня осколок тюкнул в кисть, и рука, как плеть, повисла, кости перебило. А я не догадался сам себе справку написать, да хоть левой рукой.

Расстрелять нас должны были в назидание прибывшему пополнению, но оно не прибыло, а нас отвели в сарай какой-то, караул приставили. Тут к нам заглянул военврач на предмет поиска заразных. Я к военврачу сразу и кинулся:

– Недоразумение, доктор! Я не самострел. Ранение слепое, вон там осколок застрял.
Ну, он поскреб ногтем грязь и кровь на руке. И вправду – осколок. И меня простили.

Коварный Днепр

– Первым, кто его форсировал, давали Героя Советского Союза. Только мы с ударной группой переправились через Днепр еще за неделю до основного наступления: надо было захватить плацдарм. Было нас около 200 человек, а в живых осталось не больше 70. После того «броска» нас раскидали по разным частям и госпиталям. Так и позабыли. По сей день помню, как мы ночью переправлялись: немец ракетами всю реку освещает, а мы на плотах. Они нас, конечно, засекли, тут и началось. В соседний плот мина шлепнулась – вода закипела от пуль, осколков и крови. Свою мину я услышал, хоть и грохотало кругом. Это снаряд не услышишь, а мина свистит. Я и нырнул, только рот в воде открыл, чтоб не оглушило, как рыбу. Вынырнул – ни плота, ни одежды, ни оружия, только сумка моя санинструктора плавает. Вылез полуголый на берег, начал искать труп убитого солдата, чтобы одежду снять. Осень была, холод собачий.

Старик на минуту замолк, задумался. За окном бежали леса. Миновали Сергач. Принесли чай, старик пил его вприкуску с сахаром, тщательно обсасывая каждый кусок своим беззубым ртом.

– Анатолий Дмитриевич, тогда на Днепре не простудились? Вода-то ледяная была?
Старик оставил стакан, вытер платком рот.

– На войне мало болеют, хотя многие мечтают в госпиталь попасть.

– А я слышала и читала, что наоборот: из госпиталей на фронт рвались – дальше воевать.

– Да в кино и в романах вранье одно. Ползет на экране девочка-санинструктор, тащит с поля бойца. Не видал я на передовой таких девочек! Работа эта тяжеленная – хуже, чем у сапера. Туда брали только здоровенных мужиков. Меня вот после первого ранения переобучили на сапера. А ранило меня раза четыре. После госпиталя при отправке в часть всегда кадровик спрашивает: «Какая специальность?» Так я летом говорю, что санинструктор, а зимой – сапер.

– Почему? – удивилась я.

– Зимой в окопах настрадаешься от холода. Потому зимой я старался быть сапером. Сапер живет в землянке, в километрах трех от передовой, а на работу ходит ночью – разминировать нейтралку, чтоб разведка прошла за «языком». Отдыхаешь днем у печки. Хорошо! Зато летом я санинструктор, потому что больно опасно сапером быть – рвутся они часто: летом их вечно не хватало.

Срок за спутник

После четвертого ранения попал я в Германию – война под откос шла. Так на этот раз меня наши опять чуть не убили. Послали меня с веревкой собирать по подъездам домов фаустпатроны. Их тогда много валялось. Смотрю, а в одной из квартир десять наших солдат насилуют девочку – немку лет 12. Я быстро за подмогой побежал – в часть, – чтоб освободить девчонку, а эти сволочи по мне огонь открыли, да все мимо, но немку малолетнюю мы освободили, а то б они ее точно убили.

После войны вернулся в Москву, а мать с подселенцами на трех метрах – мне и прилечь-то негде. Время идет – нас расселяют. Я тут шумнул, мол, за что кровь проливал, даже у немцев я такого бардака не видел!? Вот тут на меня и донесли. Посадили за антисоветские настроения. Сидел на Красной Пресне в концлагере «Москва-река». На подмосковном химзаводе разгружали из вагонов серный колчедан. Отощал я там хуже чем на фронте. Вертухаи над заключенными издевались. Было у них такое правило, кто последним работу заканчивал, того стреляли «при попытке к бегству», а помогать отстающим и слабым строго запрещалось. Однажды остался я последним. Ну, думаю, вот мой конец. И тут чудо случилось: спрыгнул ко мне один зек и начал мне помогать – ни его не убили, ни меня!

В 53-м Сталин умер. Попал я под амнистию. Мать к тому времени уже умерла, и жилье пропало. Устроился под Москвой культработником колхоза «Красная Нива». Был я тогда кожа да кости. В чем только душа держалась? Должность моя была политинформатор, заодно библиотекарем подрабатывал. Каждое утро у конюшни, там где сейчас станция метро «Бибирево», читал я колхозникам газеты про то, как они хорошо живут, а те слушали и злились, ругали всех – и партию, и вождей. Ну, думаю, теперь посадят за недоносительство. Пронесло.
Вскоре нашлось место в сельской школе – учитель труда. Дали место в общежитии совхоза. Вроде бы жизнь началась спокойная. Ребята в школе интересные были, смекалистые, любили мои уроки. Один раз опять чуть было в тюрьму не загремел. В школе материалов нет никаких, вот и повадились мы на свалки за железками ходить. Один раз разобрали какой-то агрегат, а он оказался спутником – да еще и секретным. Его должны были прессом раздавить, да взяли и так выбросили.

Потащили меня в КГБ. Встал я там на колени, мол, ну не знал я, что на свалках лежат наши государственные секреты. Времена-то уж брежневские были. Ну, пожурили меня немного и отпустили. За работой в школе я и встретил старость.

О насущном

Старик замолчал. Я вышла в коридор вагона. Промелькнула Шатура, ворвавшись в купе дымом горящих болот. Уже приближалась Москва. Дед стал собирать свои скромные пожитки.

– Так что жизнь у меня, можно сказать, счастливая. Вот только обидно, что всем, кто Днепр штурмовал, героя дали, а меня забыли. Пенсия ведь у героя большая – не то, что моя учительская.

Роза АПОЯН


Tags: , , , , , , , , ,

One Response to “Летом – санинструктор, зимой – сапер”

  1. Нияз:

    Эх, а ведь тираж молодежки был 80 тысяч. Давайте хотя бы количество посещений сайта до этого уровня подтяните!