Лев Толстой и «женский вопрос»

Март 10, 2015 by i16.ru | Filed under Архив, Избранные публикации "МТ", Образование / Жизнь вузов.

Лия Бушканец из Института филологии и межкультурной коммуникации КФУ продолжает цикл лекций.

В 23 года Лев Толстой по дороге на Кавказ на неделю остановился в Казани. Отсюда он писал сестре: «Госпожа Загоскина устраивала каждый день катания в лодке. То в Зилантьево, то в Швейцарию и т.д., где я имел часто случай встречать Зинаиду… так опьянен Зинаидой». Зинаида – это Молоствова, представительница известного казанского дворянского рода, о которой современники вспоминали: «Она была не из самых красивых, но отличалась миловидностью и грацией. Она была умна и остроумна. Ее наблюдения над людьми всегда были проникнуты юмором, и в то же время она была добра, деликатна по природе и всегда мечтательно настроена».

Толстой размышлял в дневнике: «Я жил в Казани неделю. Ежели бы у меня спросили, зачем я жил в Казани, что мне было приятно? Отчего я был так счастлив? Я не сказал бы, что это потому, что я влюблен. Я не знал этого. Мне кажется, что это-то незнание и есть главная черта любви, составляет всю прелесть ее … Помнишь Архиерейский сад, Зинаида, боковую дорожку? На языке у меня висело признание, и у тебя тоже… Мое дело было начать, но, знаешь, отчего, мне кажется, я ничего не сказал? – Я был так счастлив, что мне нечего было желать…Я ни слова не сказал ей о любви, но я так уверен, что она знает мои чувства…»
Но эта высокая поэтическая сторона любви всегда боролась в Толстом с зависимостью от её чувственной стороны, с которой он столкнулся тоже в Казани: «Когда братья затащили меня в публичный дом, я и совершил половой акт в первый раз в своей жизни, я сел потом у кровати этой женщины и заплакал … Одно сильное чувство, похожее на любовь, я испытал, только когда мне было 13 или 14 лет, но мне не хочется верить, чтобы это была любовь; потому что предмет была толстая горничная (правда, очень хорошенькое личико), притом же от 13 до 15 лет — время самое безалаберное для мальчика (отрочество), — не знаешь, на что кинуться, и сладострастие в эту эпоху действует с необыкновенною силою». Как Толстой ни обещал себе: «У себя в деревне не иметь ни одной женщины, исключая некоторых случаев, которые не буду искать, но не буду и упускать», но, например, несколько лет имел связь с замужней крестьянкой Аксиньей Базыкиной – даже тогда, когда сватался к будущей жене, Софье Берс. Перед женитьбой Толстой дал невесте свои откровенные дневники, которые вызвали у нее отчаяние.
Эту зависимость Толстой презирал в себе («Мужчина может пережить землетрясение, эпидемию, ужасную болезнь, любое проявление душевных мук; самой же страшной трагедией, которая может с ним произойти, остается и всегда будет оставаться трагедия спальни»), что в зрелые годы привело его практически к женоненавистничеству, которое он выражал, не стесняясь в формулировках: «Уж если нужно сравнение, то брак следует сравнивать с похоронами, а не с именинами. Человек шёл один – ему привязали за плечи пять пудов, а он радуется. Что тут и говорить, что если я иду один, то мне свободно, а если мою ногу свяжут с ногою бабы, то она будет тащиться за мной и мешать мне… Сходятся два чужих между собою человека, и они на всю жизнь остаются чужими…», «Всё было бы хорошо, кабы только они (женщины) были на своем месте, т.е. смиренны», «Женский вопрос!… Только не в том, чтобы женщины стали руководить жизнью, а в том, чтобы они перестали губить её», «Смотри на общество женщин как на необходимую неприятность жизни общественной и, сколько можно, удаляйся от них. В самом деле, от кого получаем мы сластолюбие, изнеженность, легкомыслие во всем и множество дурных пороков, как не от женщин?»
Поэтому Толстой был категорически против женской эмансипации, а особенно — против «ученых женщин», т.е. большой части нашего нынешнего университетского сообщества. В 1870 году он писал: «Мы увидим, что никакой надобности нет придумывать исход для отрожавшихся и не нашедших мужа женщин: на этих женщин без контор, кафедр и телеграфов всегда есть и было требование, превышающее предложение. Повивальные бабки, няньки, экономки, распутные женщины. Никто не сомневается в необходимости и недостатке повивальных бабок, и всякая несемейная женщина, не хотящая распутничать телом и душою, не будет искать кафедры, а пойдет насколько умеет помогать родильницам». Даже такое пишет Толстой: «Только земледелец, никогда не отлучающийся от дома, может, женившись молодым, оставаться верным своей жене и она ему, но в усложненных формах жизни, мне кажется очевидным, что это невозможно (в массе, разумеется) …Допустить свободную перемену жен и мужей (как этого хотят пустобрехи-либералы) — это тоже не входило в цели провидения по причинам ясным для нас — это разрушало семью. И потому по закону экономии сил явилось среднее — появление магдалин … Что бы сталось с семьями? Много ли бы удержалось жен, дочерей чистыми? Что бы сталось с законами нравственности, которые так любят блюсти люди? Мне кажется, что этот класс женщин необходим для семьи, при теперешних усложненных формах жизни».
Итогом стал призыв Толстого полностью отказаться от брака и от половой жизни даже для рождения детей, а если уже есть семья, то муж и жена должны жить как брат с сестрой, и тогда чувственная сторона любви уже не будет мешать им любить — не друг друга, а всё человечество.
Все это привело к колоссальной семейной трагедии Толстых, которой посвящены сотни как вульгарных, так и талантливых книг и фильмов (я очень рекомендую интересующимся прочитать недавнюю очень умную работу Павла Басинского «Лев Толстой: Бегство из рая»). Тут не было правых и виноватых – было два страдающих существа: публично высказываемые взгляды мужа (все понимали, что его выпады против женщина направлены в первую очередь на жену) довели Софью Андреевну до состоянии истерии и почти паранойи, которые превратила жизнь в ад. Она подслушивала, подглядывала, следила за передвижениями мужа в бинокль, по ночам рылась в его бумагах, демонстративно топилась в пруду… И Толстой уходит из Ясной Поляны, а Софья Андреевна воспринимает его ночное тайное бегство как свой позор – и нет ничего страшнее фотографии, на которой она смотрит через окно в комнату, где умирает Толстой и где собрались близкие ему люди, но её к нему не пускают.

В 1899 году Толстой писал в дневнике: «Главная причина семейных несчастий – та, что люди воспитаны в мысли, что брак даёт счастье. К браку приманивает половое влечение, принимающее вид обещания, надежды на счастье, которое поддерживает общественное мнение и литература; но брак есть не только не счастье, но всегда страдание, которым человек платится за удовлетворённое половое желание».
Немало биографов и психиатров искали истоки толстовских идей в его физиологии и даже психических отклонениях, а высказывания героя «Крейцеровой сонаты», убившего из ревности жену, вызывали у многих читателей – особенно читательниц – и в XIX веке, и в наши дни отвращение и гнев.
Но… не стоит ли в день, посвященный правам женщин, подумать о том, что во многих мыслях Толстого, как ни парадоксально, есть и то, что важно и глубоко?
Тот же герой «Крейцеровой сонаты» говорит: «Жил до женитьбы, как все живут, то есть развратно, и, как все люди нашего круга, живя развратно, был уверен, что я живу, как надо. Про себя я думал, что я милашка, что я вполне нравственный человек. …Я избегал тех женщин, которые рождением ребенка или привязанностью ко мне могли бы связать меня. Впрочем, может быть, и были дети и были привязанности, но я делал, как будто их не было. …А ведь в этом-то и главная мерзость, — вскрикнул он. — Разврат ведь не в чем-нибудь физическом, ведь никакое безобразие физическое не разврат; а разврат, истинный разврат именно в освобождении себя от нравственных отношений к женщине, с которой входишь в физическое общение. А это-то освобождение я и ставил себе в заслугу». Ответом на такое отношение мужчин становится нравственно искаженное поведение женщин: «… это-то и объясняет то необыкновенное явление, что, с одной стороны, совершенно справедливо то, что женщина доведена до самой низкой степени унижения, с другой стороны — что она властвует…»А, вы хотите, чтобы мы были только предмет чувственности, хорошо, мы, как предмет чувственности, и поработим вас», — говорят женщины. … Пройдите в каждом большом городе по магазинам. … Вся роскошь жизни требуется и поддерживается женщинами. Сочтите все фабрики. Огромная доля их работает бесполезные украшения, экипажи, мебели, игрушки на женщин. Миллионы людей, поколения рабов гибнут в этом каторжном труде на фабриках только для прихоти женщин. Женщины, как царицы, в плену рабства и тяжелого труда держат 0,9 рода человеческого. А все оттого, что их унизили, лишили их равных прав с мужчинами. И вот они мстят действием на нашу чувственность, уловлением нас в свои сети. Да, все от этого. Женщины устроили из себя такое орудие воздействия на чувственность, что мужчина не может спокойно обращаться с женщиной. Как только мужчина подошел к женщине, так и подпал под ее дурман и ошалел. И прежде мне всегда бывало неловко, жутко, когда я видал разряженную даму в бальном платье, но теперь мне прямо страшно…»

В речах этого полусумасшедшего героя есть что-то, что заставляет задуматься и о нашей нынешней цивилизации, в которой отсутствие нравственно ответственности в отношениях стало нормой, а ценностью является не умная и обаятельная университетски образованная женщина, но обнаженная и приглуповатая дама полусвета…


Tags:

Comments are disabled